Ну вот, исключительно с той высокой галереи можно было увидеть сад в нужном ракурсе Вид, который открывался оттуда, так же невообразим, как четвертое измерение. Это было нечто вроде колдовской перспективы: вроде взгляда на небо сверху вниз, когда звезды словно растут на деревьях, а светящийся пруд подобен луне, упавшей на землю, как в волшебной сказке из тех, что рассказывают детям на сон грядущий. Орм мог бы созерцать все это до бесконечности. Скажите вы ему, что путь этот никуда не ведет, поэт ответил бы, что он уже привел его на самый край света. Но неужели вы полагаете, что он мог бы вымолвить такое, когда давал свидетельские показания? И если бы даже у него язык повернулся это вымолвить, что сказали бы вы сами? Вот вы рассуждаете о том, что человека должны судить равные ему. Так почему же среди присяжных не было поэтов?

- Вы говорите так, будто вы сами поэт, - сказал Бэгшоу.

- Благодарение господу, это не так, - ответствовал отец Браун. - Благодарение всемилостивому господу, священник оказался милосердней поэта. Избави вас бог узнать, какое испепеляющее, какое жесточайшее презрение испытывает этот поэт ко всем вам, - лучше уж броситься в Ниагарский водопад.

- Возможно, вы глубже меня знаете творческую душу, сказал Бэгшоу после продолжительного молчания. - Но в конечном счете мой ответ проще простого. Вы способны лишь утверждать, что он мог бы сделать то, что сделал, и при этом не совершить преступления. Но в равной мере можно принять за истину, что он, однако же, преступление совершил. И позвольте спросить, кто, кроме него, мог совершить это преступление?

- А вы не подозреваете лакея по фамилии Грин? - спросил отец Браун задумчиво - Ведь он дал довольно путаные показания.

- Вон что, - перебил его Бэгшоу. - По-вашему, стало быть, выходит, что преступление совершил Грин.